[sticky post]О методе
левинзон
leonid_levinzon
Уважаемые господа!
Прошёл год с тех пор, как я начал вести свой блог, откликаясь в нём на журнальные публикации. Увидев, что мои заметки читают несколько десятков людей, я решился объяснить, что я делаю и почему.
Я выбрал для откликов российские литературные журналы, потому что зарубежные литературные журналы, вне зависимости от их качества, никоим образом не влияют на литературный процесс в метрополии.
По этой же причине я отказался от чтения литературных журналов, не представленных в Журнальном зале.
Я читаю лишь повести и рассказы и, иногда, мемуары. Романы, за редким исключением, я не читаю, потому что понял, что не осиливаю длинную прозу с экрана компьютера. Предостережением для меня послужил роман «Крестьянин и тинейджер» Андрея Дмитриева, напечатанный в журнале «Октябрь». Прочитав двадцать страниц, я не стал продолжать чтение, так как мне стало неинтересно. Об этом и написал. Но русский роман обычно неспешен, действие в нём развивается медленно, и делать торопливые выводы на основании прочитанных первых глав явно не стоило. Андрей Дмитриев стал лауреатом «Русского Букера» и у меня нет оснований сомневаться в квалификации и внимательности судей.
И ещё...
Я произведение именно комментирую, а не разбираю, как критик, при этом вполне осознавая, что мои комментарии недостаточны и часто уклончивы. Но я даю к комментариям отрывки из текста, чтобы читатель мог сам при возникшем интересе прочитать произведение.
Стихи я комментировать не берусь.

светофор
левинзон
leonid_levinzon
Черепаха живёт двести лет, ворон триста. Дерево, к примеру, дуб, живёт полторы тысячи лет. Я тоже решил долго жить. Почитал литературу. Понял, что надо заняться медитацией, йогой, ходить пешком, кротко улыбаться. Спокойствие, только спокойствие. И никакого мяса. Или вообще только мясо. Хотя на этом месте мысли путаются. Может кефирчик, да-да, кефирчик? Или всё-таки мясо? Или кефирчик? Кто-то за окном орёт. Вот выйду – убью сразу! Нет, не убью – некогда, надо медитировать.
- Я – дуб, я – дуб, я – дуб. Я орёл, орёл, то есть не орёл, а ворон.
Нет, ну как орёт. Вот собака! Сейчас выйду и тоже заору! Я черепаха, я черепаха, черепаха... Я дуб. У дуба зелёные листья. Сейчас они опадут, я выйду и оборву листья с этого мудака тоже. Хотя лучше убить. Лишить хлорофилла.
Нет, прежде надо успокоиться. Найти единомышленников. Пожалуй, лучше всего медитировать, если ты буддист. Интересно, а бывают евреи-буддисты? Наверное, бывают. Доживу до завтра, пойду искать братьев. Как найду, начну с ними медитировать:
- Я дуб, я дуб, я дуб...
Нашёл. Очень даже рядом. Небольшая квартирка. В салоне на полу разложены коврики. На стене плакат с изображением восточного дядьки. Молодые мальчики и девочки, почтительно на него показывая, объясняют, что это Карнапа шестнадцатый. Ещё молодые мальчики и девочки говорят, что сегодня к ним прилетает странствующий учитель, и мне очень повезло.
Учитель прилетел с любовницей. Любовницу отправил в народ на коврики, сам сел на стул. Снял носки и сказал трепетно внемлющим:
- Все религии ерунда. Бога нет, а есть Кармапа.
Покончив с теоретической частью, учитель впал в транс:
- Перед нами сгущается золотистая прозрачная форма шестнадцатого Карнапы.
Чтобы ничего не видеть, в том числе и Карнапу, я закрыл глаза.
- Скрещённые у сердца его руки держат колокольчик...
Какой у дуба колокольчик?
- Мы принимаем потоки света...
Если принимаем, то на какие чакры? Или это в йоге чакры, а не в буддизме?
- Мы вспоминаем о всеобщем непостоянстве...
Уж это точно.
- Из лба Кармапы излучается мощный прозрачно-белый свет... Все вредные привычки и болезни исчезают...
Вот это мне и нужно.
- Из горла Кармапы излучается яркий красный свет...
Ну, пусть излучается. Согласен.
- Из сердечного центра Кармапы излучается интенсивный синий цвет....

И всё? Интересно, а почему нет зелёного? Какой же ты светофор, если нет зелёного?
Я открыл глаза: все сидят на ковриках, что-то шепчут. Явно медитируют.
Ну, хорошо, чёрт с вами, уговорили:
- Я дуб, я дуб, я дуб, я Карнапа, я настоящий дуб...

Леонид Левинзон ©
г. Иерусалим

если бы
левинзон
leonid_levinzon
Если бы я родился не пятьдесят лет назад, а семь, то был бы сейчас маленькой рыжеволосой девочкой. Почему рыжеволосой? Потому что я всё время хотел быть рыжеволосым. Почему девочкой? Просто так – игра судьбы. Любопытно, как оно – быть девочкой. Иметь маму, папу, бабушку, дедушку и ещё балбесного старшего брата, понарошку учащего меня-девочку драться. Вертеться перед зеркалом и воображать, делать рожицы. Красить губы маминой помадой. В распахнутых голубых глазах восторг перед началом каждого дня. Ходить с папой на плавание, лениться. А когда глупый папа спрашивает, кто лучше – мальчики или девочки? С уверенностью отвечать:
- Конечно, девочки!
- Почему?
- Потому что девочки красивее.
И папа, вздохнув, согласится:
- Да, конечно, девочки красивее.
Но так как я родился не семь лет назад, а пятьдесят, то я толстый, лысый и в очках. Одни говорят, что я, вот такой, как есть, похож на Пьера Ришара, другие – что на Депардье. Но это вряд ли. Какой из меня Пьер? И тем более Ришар. Из меня самый захудалый Пьер не получится. Настоящий Пьер высокий и ходит в разных ботинках, а у меня сандалии на босу ногу, шорты и майка. Или, допустим, Депардье…. Где у меня те широкие скулы и весёлый взгляд не знавших близорукости глаз? Но главное, почему я не Депардье и не Ришар – я не француз.
Так что, хоть и много говорят про меня, всё не правда. Некоторые говорят, что я добрый, другие – что злой. А я не добрый и не злой. Я разный. Просто мне так удобно. Каждый человек в зависимости от обстоятельств или добрый или злой, а дома носит мягкие тапочки.
Вот Пьер Ришар действительно похож на Депардье. Во-первых, оба французы, во-вторых актёры, в третьих в одних фильмах играют. А то, что один толстый, а другой – тонкий, это внешнее, наигранное.
Настоящее отличие – ты француз или не француз. Девочка, или мальчик. Ты вырос, или нет.
Я маленький ростом, но вырос. Поэтому я не играю в куклы и у меня умное значительное лицо. А то, что я подслеповатый и часто моргаю, ничего страшного – ведь моргаю я со смыслом. Так о чём я моргаю?
Я моргаю о том, что проживаю свою жизнь. Встаю утром, одеваюсь, спускаюсь по лестнице, покупаю билет на автобус и еду на работу. На работе открываю двери, потом ещё двери, и ещё двери – бесчисленное множество дверей. А после захожу в малюсенькую комнату, где стоит столик с узким стульчиком. На этом стульчике я сижу по очереди с другим человеком.
Сейчас в фирме, усадившей меня на узенький стульчик, большие проблемы и нет денег. А раньше всё было замечательно, и денег не было только у меня. Но вы не думайте, что моя фирма нищая. Нищий только я, а в фирме, несмотря на проблемы, до сих пор есть люди, которые неплохо зарабатывают.
Но на самом деле мне не интересно, кто сколько зарабатывает. А узенький стульчик подо мной или широкий, для большого космоса не важно. Я сижу на этом узком стульчике и совершенно свободно размышляю о девочках, мальчиках и французах. Размышляю и моргаю.
Так о чём я моргаю? Я моргаю о том, что мир такой, какой есть, одновременно большой и узкий, богатый и бедный. И что ты в нём, таком большом, выбираешь людей, которых однажды назовёшь семьёй и место, которое тебе по нраву. А на всё остальное смотришь с любопытством и иронией.
Куклы уходят. Девочка вырастает, и куклы в цветных платьях уходят. Она ещё пытается их удержать в своей жизни. Иногда по вечерам вытаскивает из шкафа, шепчет, поёт им. Но уже больше и больше огромный мир с ежедневным мытьём посуды, террористами, забастовками, музыкой и книгами распахивается перед ней.

И всё начинается сначала.

Так вот, если бы я родилась не пятьдесят лет назад, а семь, то была бы сейчас толстеньким черноволосым мальчиком, любящим играть в солдатики. Почему мальчиком? Просто так – игра судьбы.
Леонид Левинзон ©

журнал "Знамя" 10 - 2014
левинзон
leonid_levinzon
Валерия Гречина, Москва, рассказы

Миниатюры о старости. Всё очень понятно, вторично и грустно.

«…В одном из домов престарелых я увидела маленькую, похожую на птаху, старушку, у нее были белые перья взъерошенных волос и очень сморщенное лицо, словно бы его кто-то смял и забыл расправить. На ней была белая хлопковая ночнушка, а под ней — ничего. Она бегала босиком по коридору, она нарочно толкалась, она коснулась моего живота своим острым локтем. А потом забежала в палату, села на край кушетки, ее ночнушка задралась, и оголилась впалая ягодица. Она открыла рот, и я увидела десны. Она начала смеяться неестественно громко. И хотелось заткнуть уши. А потом пришла медсестра и рассказала, что когда-то она была уважаемым человеком, директором завода, а теперь вот каждый день учится держать ложку и попадать ею в рот…»

Мария Ануфриева, Санкт-Петербург, рассказ «Золотой получас»

Юмор и сарказм. Соответственно в главных героях Огюст Наливайко и Семён Кобылятников. Но мне было совсем не смешно.

«…Телефон разрывался с самого утра. Семен Кобылятников метался по офису агентства организации праздников «Ульяновский сюрприз», перепархивая с одного пустующего рабочего места на другое.
Семен был тамадой, диджеем, эвент-менеджером, директором ИП имени себя самого и вечным аспирантом биологического факультета местного университета. Он принимал заказы на проведение праздников, а предметом его научного интереса числился исчезающий в Поволжье вид пернатых — стрепеты — отряд журавлеобразных, подклассновонебных.
Диссертацию Семен писал уже десять лет, с каждым годом все слабее ощущая связь с кафедрой и все сильнее — с ускользающими от научных дефиниций и планов по НИР стрепетами. Связь эта стала почти зримой: при появлении в зоне видимости потенциального заказчика он замирал и, вытянув тощую шею, пытался определить серьезность намерений, при неизбежных в его непредсказуемой работе «косяках» втягивал шею и пытался слиться с окружающей средой, а иногда и бежал, перепрыгивая через кочки вздыбившегося асфальта улья¬новских улиц…»

Олег Сивун, Санкт-Петербург, рассказ «О, Бартлби, Бартлби!»

А вот здесь действительно с юмором. Оказывается можно вполне обойтись без Кобылятникова.Изящно написано. Спасибо.

«… — Нет. Даже не пытался. Я же говорю вам, сэр, было непонятно, кто этот человек. Возможно, он был наделен властью. А выгнать человека, наделенного властью, означает навлечь на себя неприятности. Хотя со временем я понял, что он навряд ли имеет отношение к какому-либо министерству или ведомству, но полной уверенности в этом все-таки не было. К тому же его появление здесь действовало на всех довольно странно. Не только падала работоспособность, но и появлялось стойкое ощущение какого-то безразличия ко всему, что происходит. Поэтому на него никто не жаловался, сам я тоже поддавался настроению, какой-то апатии, и мне не хотелось ничего предпринимать, не хотелось выяснять, кто этот человек, не хотелось вызывать полицию. В конце концов, он ничего криминального не совершал — просто стоял и смотрел в окно. »

журнал "Новый мир" 8 - 2014
левинзон
leonid_levinzon
Владимир Березин, Москва, повесть «Не молчи»

Больные в палате рассказывают свои истории. Простенько, да. Но так читается... Всё-таки Березин замечательный писатель. Спасибо.

«… — Ты вот как влетел? — учил я олигофрена жизни. — Двинул за водкой, перебегал в неположенном месте... Материшься все время. Вот погляди, то ли дело я — трезвый, неторопливый, сбили на пешеходном переходе…»

Алексей Шепелёв, Москва, рассказ «Без весны»

«…Боль. Черная кошка. Прыгнула мне на грудь и выпустила когти. Кончик хвоста белый. Белый потолок. Мне холодно. Погладив кошку, я встал. Стены в бинтах и газетах. На сером экране часов цифры 7, 0 и 1. Мне плохо. Совсем плохо. Сегодня 1 марта. Сегодня 1 марта… Мы пили очень красное вино, много вина. Опять! Из окна тусклый свет. Белые крыши с серыми тенями, скованное белье, словно сгнивший зуб, покрытая угольная гора с черной пастью пещеры, штрихкодом забор, осыпавшаяся штукатурка в виде шахматной доски, раскрошенные бетонные блоки, черные деревья, силуэты домов, труб и башен, замороженный дым — все черное или темно-серое. Проснувшись, задрожала от холода хрупкая ветка и нежно провела острым ногтем по телу окна. Я здесь, я твой…»

Ах, ах, эмоции...

Григорий Аросев, Берлин, Евгений Кремчуков, Чебоксары, повесть «Четырнадцатый»

Выхватываются значимые события из истории и описываются мысли людей в этих событиях участвующих. Написано неплохо. Хотя финал, по крайней мере для меня, неубедителен. Конструирование, подгонка...

«…Послушайте, Игорь Константинович. Я вам очень сопереживаю. Вряд ли вас как философа и гражданина что-то порадует в ближайшие годы. Предчувствия у меня плохие, как и у вас. Вскоре мы сможем их проверить, но осознание правоты преизрядно вредит мыслящему человеку, так как мешает думать.
— Так что же, нет ни свободы, ни надежды ее обрести? — спросил Тихонов, провожая взглядом спину своего профессора. Тот открыл дверь университета, и из глубины подмигнула золотом выбитая посередине лестничного пролета фраза Маркса: «Философы занимаются лишь тем, что разными способами трактуют мир, в то время как важно его изменить».
Александр Самуилович, уже будто растворившийся в воздухе, вновь материализовался:
— На мой взгляд, единственный выход — теперь отказаться от всего лишнего, хотя у вас лишнего и так почти нет. Отринуть все ненужные мысли, тем паче — действия. Жить лишь своим миром, тем, что у вас внутри. Как долго вы продержитесь, зависит только от вас. И начать надо немедленно, сейчас.
— Сейчас? — переспросил Тихонов…»

журнал "Новый мир" 7 - 2014
левинзон
leonid_levinzon
Валерий Вотрин, Англия, рассказ «Икота Якова И.»

Мистический страшноватый рассказ. Хорошо. Необычно. Спасибо.

«…Считалось, что Федот один из пяти икотных мастеров, чье влияние распространяется на огромные территории. При желании он, находясь в своем селе, мог наслать икоту даже на жителя Мурманска, невзирая на время суток. В народе сложилось мнение, что Федот Маслов добр и охотно исцеляет страждущих. Одно время к нему в село устраивались настоящие паломничества: измученные икотой люди готовы были платить любые деньги, чтобы избавиться от напасти. Поначалу их чаянья вроде оправдывались: польщенный Федот без лишних слов избавлял от икоты толпы паломников. Но однажды он заперся в своем доме и не вышел к ожидающим. То же самое повторилось и на следующий день. Толпа перед его домом росла, люди в голос умоляли его выйти, помочь. Федот не выходил. Собравшиеся перед его домом страждущие днем и ночью оглашали окрестности громкой икотой. Прошло семь дней, и толпа начала помаленьку рассеиваться. Перед домом Федота осталась горстка самых упорных. Утром девятого дня перед ними появился Федот. Он улыбался…»

Евгений Шкловский, Москва, рассказ «Дауншифтеры»

«…Понятно одно: когда мы переберемся в этот тихий, скромный, милый городишко, у нас тоже все будет в порядке...» - здоровский финал у рассказа.

журнал "Новый мир" 6 - 2014
левинзон
leonid_levinzon
Марина Ряховская, Москва, рассказ «Головной указатель»

Точный рассказ о безвыходности в отношениях отца и дочери. О застарелых обидах и душевной слепоте.

«… — А что, неплохой выход, — отвечал отец, и гримаса злобы с его лица на время исчезала. — К скульптору Конькову на Профсоюзную приезжал коряк — вместе когда-то золото на Камчатке мыли — так он писать в Битцевский парк ходил. Утром после завтрака уйдет — к обеду возвращается. Пообедал, писать захотел — опять в путь. Приходит к ужину. Не понимал, как можно гадить там, где ешь. Ты чего не смеешься? — Губы отца опять дрогнули в брезгливой гримасе. — Нет у тебя чувства юмора, как и у твоего деда. Он даже анекдотов не понимал. У тебя такой же узкий лоб, как у него. И психика тебе от деда-шизоида досталась…»

Вадим Ярмолинец, Нью-Йорк, рассказ «Царапина»

О музыке, о юности. Детальный подробный рассказ.

«… Он прошел в глубину, читая надписи на картонных табличках над лотками: «Rock», «Jazz», «Soul», «R/B», «Disco», «Techno», «Everything for $1». У секции «Rock» стал перебирать разложенные по алфавиту диски. Первым попался «Deep Purple — Fireball». Восемь долларов. Ловко наклонив конверт, он выпустил диск на ладонь. Повернул, чтобы свет падал на черную плоскость — винил, конечно, не новый, но и царапин не было. Тяжелая, толстая масса, с глубокой нарезкой, как в начале 70-х. Вернув диск в конверт, стал рассматривать обложку. Первый наверху в розовом шаре метеорита — Лорд, за ним — Пэйс, потом — Гиллан. В нижнем ряду под Лордом — Блэкмор и Гловер…»

журнал "Новый мир" 5 - 2014
левинзон
leonid_levinzon
Андрей Краснящих, Харьков, рассказ «Письма»

Да, письма. Моделирование.

«…Сын мой, Тебе почти тридцать семь, в Твоем возрасте расстались с жизнью русский Пушкин, англичанин Байрон и француз Рембо, на которых их отцы, должно быть, возлагали не меньшие надежды как на гениев своей литературы, чем делал это я. Разочарованный в том, что получилось, и ни на йоту не верящий в беспомощные гойские выдумки наподобие второго шанса, я прошу Тебя только об одном: заверши свой земной путь достойно, так, чтоб ни мне, ни Тебе не было еще более, чем сейчас, стыдно за наши потраченные понапрасну жизни, и постарайся от всей подаренной мной Тебе души простить своего старого и больше уже ни на что не годного отца — Германа Кафку Первого, несчастнейшего из всех известных ему людей…»

Андрей Иванов, Таллин, рассказ «Телеграммы из Альтоны»

Тоже как бы эпистолярный жанр. Письмо интересно своей прихотливостью.

«…вчера я решил поехать в Альтону на разведку (послоняюсь возле театра, посмотрю там, как и что); но не справился — пустился пешком, быстро сбился (в картах, оказывается, не все улицы), прохожие отказывались подсказывать дорогу, как сговорившись они отправляли меня на центральную станцию (в названии которой слышалось смутное присутствие драматурга); я настойчиво хотел идти пешком, один назвал меня сумасшедшим, некоторые смотрели так, будто думали, что мне жаль денег (или их нет у меня); дело не в деньгах — там стоят марсиане, я уже был в центре, от них воняет советской газировкой и судоремонтной блевотиной, все это подпирает панельный конструктивизм и — шпана, вездесущая шпана в синих школьных брючках с торчащим из кармана язычком пионерского галстука…»

П. Филимонов, Таллин, рассказ «Анна Жгалина»

НМ делает тематические подборки, так что в этом интеллигентном и рассужденческом рассказе тоже есть письма.

«…В ответном письме, гораздо более умело свернутом и просунутом в ту же дырку, куда я в свое время запихал первоначальное послание, говорилось:
«Сегодня видела интересный сон. Я вообще часто вижу интересные сны и обычно запоминаю их. Мне почему-то кажется это важным. Во сне Аня стояла на какой-то широкой улице, которая двигалась под Аниными ногами. Вроде эскалатора, той движущейся ленты в аэропортах, которая привозит тебя на место сама, даже если ты не перебираешь ногами. Таким манером Аня ехала по улице, из радуги в радугу, из радуги в радугу. Проезжая под высоченными радугами, одновременно навевающими ассоциации с арками „Макдональдса”. Улица была пустынна, никого, кроме Ани, на всем белом свете. Пели какие-то птицы, бегали красивые животные с огненными гривами, но бегали мимо, не пересекая и не всходя на движущуюся Анину ленту, лента была как будто отгорожена каким-то невидимым защитным колпаком. И я вдруг поняла: оно и на самом деле так. Мы все едем по своей, каждый только по своей ленте. И никто другой не может пересечь нашу ленту, которая окружена огромным невидимым защитным колпаком. И когда я это поняла, мне стало одновременно и страшно, и хорошо…»

журнал "Новый мир" 4 - 2014
левинзон
leonid_levinzon
Борис Земцов, Москва, рассказ «Чёрный зверь, лежащий на боку»

Автобиографическое повествование об арестантах с двусмысленным финалом.

«…И столовая и промка, понятно, расположены в тех же самых кубиках-корпусах, что образуют собой прямоугольник. Также понятно, что наш путь туда лежит через тот самый плац.
Именно на плацу арестант проводит добрую половину своего срока.
Выходит, большую часть срока арестант живет на теле зверя. А зверь этот питается нашей энергией, нашим здоровьем, нашей жизненной силой.
Мы, арестанты, — пища для этого зверя.
Кто-то — сегодняшняя.
Кто-то — завтрашняя.
Кто-то — оставленная «на потом», в виде резерва продовольствия на голодный день.
Чтобы забирать наши силы и здоровье, этому зверю не нужно пускать в ход клыки и когти. Все, что ему требуется, он способен забирать на расстоянии. Арестанту достаточно просто находиться на плацу, чтобы стать жертвой, добычей для этого зверя.
Население колонии прекрасно помещается на плацу во время общих построений. Еще и место остается.
Важная деталь: мы, арестанты, на этом плацу теряемся, с ним почти сливаемся. Это потому, что плац — черный и мы во всем черном…»

Андрей Тимофеев, Москва, рассказ «Свадьба»

Хороший рассказ про деревенскую свадьбу. Очень реально, очень выпукло. Спасибо.

«…Сам жених стоял у дверей, Маша смотрела на него, не отводя глаз. Он держал в руках бутылку водки, не пригодившуюся на конкурсах во дворе, шутливо размахивая ею, будто добыл что-то ценное. Его лицо наполняло Машино сердце болью и непонятной ей самой добротой ко всему миру. Но вот последний раз ударила скалка — продано. Продано, продано, зашептали вокруг.
Потом ее благословляли отец и мать, крошечный блик света бегал по иконе вверх-вниз, как живой, так что Маша заулыбалась сквозь слезы. Мать не выдержала и разрыдалась. «На кого же я тебя, доченька, оставляю», — причитала она, наклоняясь к девушке, неистово целуя в волосы. Баба Варвара недовольно одернула ее. Подошел жених, и тогда гости принялись бросать под ноги свежие полевые цветы…»

Роман Сенчин, Москва, повесть «Чернушка»

Сенчин. Неторопливая жизнь в неяркой повести.

«…Обычно Ирина Викторовна просыпалась как от толчка. Мягкого, но сильного толчка, который сразу отгонял забытье, заставлял вскакивать.
Раньше и вскакивала с кровати, пугая и раздражая мужа… Нет, она не любила бегать, спешить, но привычка оказывалась сильнее разума. Даже когда уже не держали корову, когда дети разъехались и их не нужно было будить на учебу, когда вроде бы срочных дел не стало, она просыпалась от этого толчка — плотного кома забот — и вскакивала.
Да, раньше вскакивала телом, с еще закрытыми глазами нашаривала обувь, а теперь — сознаньем, тело же не поспевало. Оно стало медлительным, слабым. Сознаньем Ирина Викторовна была уже на кухне, ставила на плитку чайник, уже выходила на двор, уже выпускала куриц из стайки, а тело только-только отрывалось от простыни, и Ирина Викторовна постепенно перемещалась из лежачего положения в сидячее.
Садилась, хватала руками край перины, тяжело дышала, будто сделала что-то трудное, сложное. Всовывала сухие ноги в разношенные меховые чуни. Разлепляла веки, находила глазами окно. Там темная, почти чернильная синь… Сейчас конец сентября, значит, седьмой час…»

журнал "Знамя" 9- 2014
левинзон
leonid_levinzon
Елизавета Кюне, Москва, рассказ «Итальянская шерсть»

Про выборы. Да, рассказано. И даже с сарказмом.

«…В городе Н., где прошедшей зимой на месяц отключали отопление, кандидат в городскую Думу Уточкин шел на выборы под лозунгом: «Обогрею Вас и Ваши дома!». Чтобы доказать серьезность своих намерений, Уточкин собственноручно вязал носки и шарфы, и, пока документы его не оказались в избиркоме, раздавал их на встречах с избирателями. «Настоящая итальянская пряжа, почти чистая шерсть» — приговаривал он, отпуская из своих рук, словно голубей, очередную пару ярко-синих носков. После подачи документов раздавать было нельзя, но красноречиво вязать Уточкин не прекратил.
Его можно было застать за спицами в самых неожиданных местах: на скамейке в парке, где он сосредоточенно считал петли, притулившись между двумя молодыми мамашами и их колясками, в ползущем через пробку троллейбусе, на летней веранде кафе — разложенная на столике схема вязания оттесняла стынущий кофе. Доморощенные папарацци находили его и тут и там, фотографии вяжущего Уточкина, сделанные на смартфоны, гуляли по блогам с самыми разнообразными комментариями. Даже на предвыборном митинге, ожидая своего выступления, Уточкин сидел на раскладном стульчике рядом со сценой и не выпускал из рук вязанья…»

Илья Огаджанов, Москва, рассказы

Неторопливые рассказы с подчёркнутым вниманием к деталям, что уже создаёт атмосферу.

Из рассказа «Вчера, сегодня, никогда»:

«…Олег Петрович, гремя стулом, тяжело поднялся навстречу, крепко пожал руку и долго тряс ее, не выпуская из своей жилистой пятерни, усыпанной старческими пигментными пятнами.
— К нашей сегодняшней встрече я приготовил интереснейший материал, уникальные фотодокументы. Ваше начальство наверняка оценит! Первый беспосадочный перелет через Северный полюс в Америку. Чкалов, Байдуков, Беляков. Тридцать седьмой год.
Олег Петрович торопливо расчистил место на столе, заваленном книгами и бумагами, словно здесь вовсю кипела работа. Развязал тесемки на какой-то невзрачной картонной папке и вынул несколько выцветших фотографий: трое мужчин в кожаных летных куртках, с букетами цветов, крепкие лица, натужные улыбки, усталые счастливые глаза. Вытащил из портфеля и разгладил листок, исписанный педантичным аккуратным почерком, буковка к буковке…»

Игорь Кузнецов, Москва, рассказ «Кто сказал счастье»

Как разные люди оценивают, что такое счастье. Неплохой рассказ, хотя финал подводит.

«…Человек, ставший потом батюшкой, однажды мне всерьез предложил ограбить банк.
— Сейф мы увезем на велосипеде, — говорил он. — А то, что передняя шина не накачивается, даже хорошо — мы же повезем его на багажнике?
В его безумную логику изначально не вписывались практические вопросы осуществления задуманного. Каким образом мы этот сейф из банка вынесем? Будем мы это делать ночью или днем? Ограбление предполагается вооруженным или тихим? Выдержит ли велосипед такую тяжесть? — кстати, размеры сейфа мы представляли себе вполне абстрактно. И наконец — что мы скажем встречным милиционерам или даже просто прохожим, ежели они заинтересуются: откуда мы этот сейф взяли и куда его везем? На велосипеде со спущенным перед¬ним колесом.
Лицо будущего батюшки было одутловатым от ленивого пересыпа, руки — крепкими, загорелыми, с крупными костяшками пальцев. Бывший моряк, он ловил рыбу в жарких широтах и успел повидать мир. От той прошлой жизни осталась у него смешная узорчато-белая прозрачная рубашка, купленная, кажется, в Рио, которой он очень гордился, надевая в редких торжественных случаях…»

Алексей Козлачков, Кельн, повесть «Французский парашютист»

Два бывших русских офицера-эмигранта встречаются и вспоминают прошлое. Больше ничего, кроме вывода, что если бы вдруг война, они оба пошли служить бы в русские войска. А прочитал с удовольствием. Спасибо.

«…Я подошел к нему вплотную, показал на его наколку, на свою и спросил: «Где служил?».
— В Пскове, в десантной дивизии, — ответил удивленный Павел.
— В каком полку?
Он назвал номер полка — я служил в соседнем, о чем и сказал ему.
— Ну ни хрена ж себе! — обрадовался Павел. — Вот это я сходил в баню!
— А ты что там — срочную служил? — продолжал я расспросы.
— Нет, я офицером, — ответил Павел (а я подумал, что сюрпризы продолжаются), — я училище заканчивал.
— Какое?
И тут Павел назвал мое военное училище и даже мой факультет, который он оканчивал на семь лет позже меня... Такого почти не бывает. Какова вероятность, что в парилке баден-баденской бани при спасении угоревшего француз¬ского деда могут встретиться выпускники одного факультета советского военного училища, которого уж нет, — да еще практически однополчане по Пскову? Наверное, нулевая.
Разговаривать нам было уже некогда. Я сказал, что утром с группой буду в Страсбурге, сначала экскурсия, а потом часа три свободного времени, можем закусить. Он обрадовался и попросился даже прийти с самого утра, послушать экскурсию, а потом уж и закусим...»

?

Log in