March 2nd, 2013

левинзон

журнал "Новый мир" 2013-1

Марианна Ионова, Москва «Иногда словно кто-то окликает меня по имени», рассказ


Бессюжетный интонационный рассказ о детстве и юности. Памятные места, памятные люди. Ау, жизнь, я ещё тут.

«...Однажды ночью на Малой Калужской за нами с Толей долго шел юноша, по голосу лет восемнадцати, но на самом деле — почему-то мне подумалось — старше. Поравнявшись, он сказал:
— Здравствуйте. Я Ангел смерти.
— Приятно познакомиться, — сказал Толя.
Я потянула его вперед, но он не прибавил шагу, и юноша все тащился рядом, пока Толя не остановился вдруг и не спросил:
— А собственно, что дальше?
Повиснув у него на локте, я дернула в сторону, но Толя как врос.
— Ничего, — промямлил юноша.
— Тогда вы не Ангел смерти, а барахло, — сказал Толя с таким презрением, что у меня подкосились ноги...»

Владимир Березин, Москва, «Отражённые сигналы», повесть

Иронические умные истории от прекрасного рассказчика. Березин умеет рассказывать сложные вещи как бы простодушно, кружась около собственно темы, то подступая к ней ближе, то опять отдаляясь, и ты заслушиваешься интонациями его голоса.

«...— Да, — сказал Лёхин отец, — много всего в воздухе нынче болтается. В мои-то времена…
Мы слышали этот рассказ не раз — и всегда вот так, после шашлыков, когда Лёхин отец приходил в сентиментальное состояние.
Он и выглядел в этот момент моложе.
А рассказывал он всегда о том, как начал служить в зенитном полку, одном из многих, стоявших под Москвой. Эти полки встали там ещё при Сталине, а ракеты для них придумал сам Берия. Ну или сын Берии, или внук — всё равно...
Но мы потихоньку вырастали из того возраста, когда любая железяка, покрашенная в зелёный цвет, возбуждает мальчишку. Нас стали возбуждать совсем иные вещи.
Мы, поздние дети, любили наших отцов, видя, как они понемногу становятся беззащитны.
Вот и сейчас мы слушали старую историю про то, как дежурный по полку уронил свой пистолет в туалетную дырку, и пришлось пригнать целый кран с электромагнитом, который притянул к себе не только боевое оружие из трясины, но и все гвозди из дощатого домика.
— При Сталине за такое бы не поздоровилось, — сказал я и тут же прикусил язык.
Глупость какая, я, в общем, понимал, что Сталин был давным-давно, а Лёхин отец, как и мой, служил при ком-то другом.
Но тут мой батя вылез с веранды и сказал:
— Ты им про атомный самолёт расскажи.
Лёхин отец посмотрел на меня с недоверием — стоит ли такому рассказывать про атомный самолёт.
По всему выходило — не стоит. Дурак я был дураком и этой истории недостоин, но он всё же начал...»
левинзон

журнал "Знамя" - 2013- 2

Александр Снегирёв “Крещенский лёд», рассказ

От лица деревенского парня, вспоминающего со своим братом о непутёвом еврейском отце и косо посматривающем на новых еврейских соседей. Когда герой проваливается на реке под лёд ему на помощь приходит тот самый сосед.
В общем, нам, евреям, ничто человеческое не чуждо.

«...На следующий день после праздника Крещения брат пригласил к себе в город. Полгода прошло, надо помянуть. Я приоделся: джинсы от итальянского гомика, свитерок бабского цвета, сейчас косить под гея — самый писк. В деревне поживешь, на отшибе, начнешь и для выхода в продуктовый под гея косить. Поверх всего пуховик, без пуховика нельзя, морозы как раз заняли нашу территорию.
Только выхожу за ворота, а староста нашей деревеньки Петрович тут как тут...
— Надо нам объединяться... — произнес он и многозначительно умолк.
— А что случилось? — спросил я, беспокойно поглядывая в сторону остановки — как бы автобус не пропустить.
— Дай им волю, они наше озеро засыплют и синагогу поставят или памятник холокосту своему, — он кивнул на дом, стоявший между его и моим. — Вон, в Птичном, уже детки черненькие по улицам бегают!...»

Георгий Давыдов «Саломея», рассказ

Лихорадочной скороговоркой о балете и людях, которые его обожают. Ах, балет...

«....Ведь был Аркаша клакером. Вы не знает, что это? Хлопал в ладоши за деньги в театрах. Лучший клакер в Москве.
Между прочим, заработок приятный. Отхлопал семь вечеров в неделю — и корми хоть месяц семью. А удовольствие? — я имею в виду эстетическое — все-таки возможность бесплатно соприкасаться с искусством. А театральный буфет? — теперь, пожалуй, в буфетах нет шарма, но прежде — умять враз пять бутербродов с черной икоркой (нет, шесть) — это, простите, не хуже “Жизели” (нет, восемь), добавив (бульк-бульк) почти натуральной шипучки. И — в бой, рассеиваясь по чреву темного зала, по плану, по диспозиции — мало просто громко стучать ладонями — только клакер знает, откуда шум летит звонче.
Чам! чам! чам! чам! — с балконов он падает на головы, как счастливый дождь. Гау! гау! гау! гау! — из глубины амфитеатра — как требовательное воззвание правды. Плик! плик! плик! плик! — из партера — льется барственно, поневоле подхватишь. Баво! — только бы не вопили рядом — можно и дернуться с испуга...»

Елена Стяжкина «Отвращение», повесть

Злая напряжённая повесть. Но написанная будто единым выдохом. Злая, потому что про такого человека – хозяин жизни, губернатор, давит всех без разбора, почти ничего человеческого. Кланяется своему «первому», лебезит. В финале – болезнь. Больше не нужны акции, дачи, дома. И всё равно ничего не понял. Понимание - вопрос состояния души и от болезни не меняется.

«...Отвращение — это единственное, что удерживает Савелия Вениаминовича на краю. Отчетливая, во всех ясных деталях картина, как он, Савелий, сидя на стуле, вдруг наклоняется и безудержно долго блюет на туфли из страусиной кожи. Туфли покрываются зловонной массой. И Первый, брезгливо поднимая выщипанную царственную бровь, цедит: “Забавно… Забавно…”. Савелия хватают под мышки и выносят вон из кабинета. Вон из жизни. А он, крепко зажмурившись, продолжает блевать. Это не приносит облегчения. Но Савелий не может остановиться...
— Ничего органического, Савелий Вениаминович, — сказал врач австрийской клиники. — Ничего органического. Анализы в пределах нормы. Надо систематически мерить давление, снизить уровень холестерина, снять нагрузки на печень. Вы еврей?
— Я губернатор, — сказал Савелий...»

Леонид Зорин «Перед сном», две повести.

С такой щемящей интонацией, что невозможно не читать.

«...Детские годы я помню лучше — крупнее, отчетливей, выразительней, нежели свою пеструю зрелость. Помню ровесников, помню ярмарки в жаркие июльские дни. Помню нелепого тощего Якова с его приподнятым правым плечом, вытянутым длинным лицом, чем-то неуловимо похожим на морду уставшего ломовика. Глаза его тоже напоминали грустные конские гляделки, всегда испуганно-удивленные. Меня почему-то тянуло спросить его, чему он дивится, чего опасается. Мальчишек он любил и одаривал — то леденцами, то свистелками, которые сам же и мастерил. Мне от него однажды достался царский подарок — длинная, темная подзорная труба-остроглазка. Он вообще меня выделял из общей стайки — всегда расспрашивал, как я живу и кем я стану. Труба его меня восхищала...»
левинзон

журнал "Звезда" - 2013 - 2

Валерий Кислов «Расклад», рассказ

Интересно выстроенный динамичный рассказ о понятных привычных ситуациях.

«...Как все хорошо. Как все удачно. Как все складывается правильно. И раскручивается прилично. И разруливается плавно. И продвигается легко. И оформляется быстро и переоформляется немедленно. И делается четко, хоть и недешево. И реклама хорошая. И прибыль хорошая. И проценты хорошие. И ставки хорошие. И новости хорошие. И перспективы хорошие. И откат. И накат. И прикат. И прокат. И аренда. И субаренда. И этот, как его, бренд. И тренд. И лизинг. И консалтинг....
Но иногда бывает как-то нехорошо…
Вдруг ни с того ни с сего что-то где-то там внутри как защемит… Как заноет… Как завоет… Как заскулит… А потом зудит, зудит, зудит… И даже глушит привычное и точное тик-так, тик-так… А потом все вдруг обрывается и какая-то странная и страшная тишина изнутри выползает и вытягивается… И тянется, тянется, тянется, блин…»

Светлана Мосова, из цикла «Игра в классики», рассказы

Миниатюры. Не моё.

Одну миниатюру привожу полностью:

Кроткая.

«Ну, не такая Кроткая, как та, у которой внутри был огонь, скрытый от глаз, и даже гордыня, а — совсем кроткая! ну совсем: то есть на зло безответная, на предательство безучастная — хочешь режь ее, хочешь ешь заживо, хочешь с маслом, а хочешь — без.
Один мужчина предал, второй предал, третий — ну сколько можно это терпеть, Валя?! Валя тихо улыбнется в ответ — вот и весь сказ.
Но любовь была. Лишь одна любовь, страсть безумная — к доченьке: все дрожала над ней, в рот глядела, ловила каждое слово — то есть служение беззаветное, восхищение беспредельное!..
И тоже безответное.
Все предательства в ее жизни где-то складывались, надо думать, копились без ее ведома и — скопились в опухоль.
Умирала одна, долго и страшно.
Иногда появлялась доченька и говорила:
— Еще не сдохла?! Сдохни уже!..
И однажды взяла в руки нож.
И мать собрала силы, доползла до окна, распахнула настежь, вдохнула и…
Успела. Опередила. Не дала свершиться преступлению. Позаботилась до конца: приняла грех доченьки на себя.
Она всегда ее баловала.»


Борис Рогинский «Рассказ путника», рассказ

Очень задумчиво. Автор парит.

«...Повстречался я с ним при луне. И довольно-таки сильном ветре. В лапах он держал что-то похожее на светильник, а может, это было пламя. Такое же белое, как луна, а сам он был скорее рыжим, с вытянутой мордой, треугольными ушами и усами торчком. Разговаривать не хотелось. Хотелось тишины, а при качающихся сосновых ветках, да и со скрипом ночного леса, этого было не достичь. Пока я так думал, он поднес пламя к самому моему носу, и оно оказалось скорее пахучим, чем горячим. Он скосил глаза на нас. Я погружался в запах сырой земли, хвои, луны, колодца, осени, пока меня не осенило, что я и есть этот огонь и поднимаюсь, закручиваюсь над лесом...»

Елена Новикова, рассказы

Интонационные и милые миниатюры о художниках, трамвае, рукопожатиях, и о том, какого размера у слона грусть.

«...Она мечтала жить на берегу моря, и чтобы волны бились о берег днем и ночью, и чтобы лодка, и настоящие сети, и улов. Она бы помогала с ним разбираться, дочь рыбака. И чинила сети. И рыбу чистила, вырезая пузыри. Наверное, именно из-за этих спасательных пузырей рыбы не тонут, а плавают в толще воды, пока их не поймают.
Художник когда-то жил в том же городке, где и они. Ходил по тем же улицам, где живописные клены роняли свои краски прямо на тротуар, и думал о человечестве. Клены были красные и желтые, а человечество серо-зеленое, и художник догадывался, что это неправильно, что человечество тоже нужно раскрасить. Это был путь художника.
В городке многие друг друга знали, и в разных семьях на стенах висели портреты детей с большими головами, семьи портретами гордились. Дети не были серо-зеленые, они еще не стали человечеством и не растеряли дар.
А потом художник уехал в далекую Францию, где человечество было уже французское, и где-то там он делает настоящее искусство...»

Марина Ефимова (Рачко) «Угол 42-й и 8-й», рассказ

Яркий остроумный рассказ о глупости миссис Фишер, шовинизме, взаимопонимании и всяческих удовольствиях.

«...В пять часов знойного летнего вечера угол 8-й авеню и 42-й улицы тошнотворно пахнет теплым пивом от втоптанных в мягкий асфальт банок. Пахнут мелкие шашлыки на жаровнях, пахнет горячий асфальт, горячий металл черных балок автовокзала, звучат возбужденный говор, мат, смех, громыхают фургоны, одним словом — угол 42-й и 8-й выглядит, звучит и пахнет, как литейный цех после получки...»